Эта книга начинается с допущения, которое физики двадцатого века обходят кругами, а вы, читатель, скорее всего, и так знаете про себя — просто никогда не формулировали вслух.
Реальность, в которой мы живём, — не дана. Она каждый раз собирается. Между чем-то-там, о чём мы не можем сказать ничего определённого, и кем-то-наблюдающим, без кого это что-то-там навсегда остаётся в состоянии чистой возможности. Джон Уилер называл это соучаствующей вселенной. Кант ещё двести с лишним лет назад писал, что мы никогда не видим вещь как она есть — мы видим её такой, какой нам её собирает аппарат восприятия.
Проще говоря: мы все живём внутри игры, в которой движок не рендерит лес за спиной героя — он собирает его за миллисекунду, как только герой обернётся. Пока никто не смотрит, есть только описание того, каким должен быть лес. А самого леса нет. И никогда не было — до момента взгляда.
Хлябь — это место, где этот механизм оголён. С него содрана земная иллюзия плотности. На Земле работу по сборке реальности выполняют миллиарды наблюдателей одновременно, миллионы лет, поэтому всё кажется незыблемым. В Хляби договорённости свежие, локальные, хрупкие. Здесь видно, как работает движок. Предмет, который коллективная память не удерживает, испаряется на глазах. Еда — материализованное воспоминание о вкусе. Тело — не биология, а первичный слой, который сознание лепит вокруг себя, чтобы не раствориться в среде.
Никакой магии. Просто та же физика, что и у нас, только без анестезии. У нас движок прячется за привычкой — здесь он висит на виду.
А дальше начинается то, что философией уже не объяснишь. Потому что в Хляби живут не только люди. Хлябь принимает любую разумную сущность во Вселенной, которая не доросла до перехода в высшие этические миры. И некоторые из них настолько чужды человеческому уму, что даже находясь рядом, остаются непостижимы. Разговаривать с ними нельзя. Можно только чувствовать их присутствие — как глухой прибой, который однажды накатит и накроет с головой.
Эта книга — про людей, которые провалились в место, где собственный ум перестал быть надёжным инструментом, а другие умы — те, что были рядом всегда, — оказались не людьми.
P.S. А ещё она про любовь. Потому что всё остальное можно подделать, заменить, переписать, надеть заново. А любовь — нельзя. Она — единственное, что и на Земле, и в Хляби остаётся настоящим. Её одну нельзя отрендерить.